На солнечной стороне улицы

С актёром, режиссером театра и кино Алексеем Злобиным познакомилась в Ташкенте, куда он прибыл в составе съёмочной группы фильма «На солнечной стороне улицы».

В дни, когда шел показ сериала, вызвавшего шквал, увы, не аплодисментов, а критических отзывов, заручилась согласием Алексея дать интервью для «Медиакульт» после завершения просмотра всех серий картины.

Алексей Злобин не уклонился ни от предложения, ни от заданных ему вопросов.

- Алексей, мне вы известны как успешный питерский киноактёр и режиссер. Но с февраля по июнь 2010 года ташкентцы встречались с вами и в зале театра Навои, и на вернисажах, и в театре “Ильхом”, где вы выступили в концертном вечере Ирины Евдокимовой со стихами И. Бродского аккурат накануне юбилея великого поэта…Как судьба привела вас в столицу Узбекистана?

- Ну, для начала я бы скорректировал первые пять слов Вашего вопроса. Не столько известен, сколько небезызвестен или, проще, кому-то знаком. И не в качестве успешного – успел пока немного. Питерский – по рождению и школе, сейчас уже восемь лет живу и работаю в Москве. Вряд ли киноактер – снимаюсь только в тех картинах, на которых работаю первым ассистентом режиссера – маленькие роли – своего рода визитные карточки. А как режиссер я сделал три крохотных фильма и несколько спектаклей в театре. Зимой 2010 года меня пригласили в качестве первого ассистента на картину-сериал В.Ускова по повести Дины Рубиной “На солнечной стороне улицы”. Повесть про Ташкент, съемки большей частью проводились там – так я и попал в столицу Узбекистана.

- Вы скромны, но в конце интервью поместила официальную информацию, читатели могут убедиться сами, что сделать вы успели немало. Но вернемся к теме нашего интервью.


На съемочной площадке фильма “На солнечной стороне улицы” я увидела вас в качестве второго режиссёра – правой руки В.И.Ускова. В операторах был Бахадыр Юлдашев. Но на страницах с информацией о фильме на официальных сайтах ( и koburafilm.com) ни вашей, ни его фамилии нет. Почему?

- Страниц о фильме в Интернете я не видел, чьи там фамилии – не знаю. Бахадыр по ходу съемок заменил оператора Геннадия Карюка, я же участвовал только в натурной части съемок сериала – в экспедиции в Ташкенте.

- Вы верили в успех проекта во время съемок?

- Что считать успехом? Прокат по центральным каналам? Это состоялось, и в процессе работы не вызывало сомнений – снималось, чтобы прокатывать. А с точки зрения художественной ценности проекта – ни минуты не верил. Но тайно надеялся – а вдруг?! Это был первый мой опыт работы на многосерийном проекте, и он подтвердил все мои прежние отказы от сериалов. Цели создания подобных вещей не предполагают высокой художественной ценности – этого попросту не позволяют условия работы. Жаль хорошей повести, прекрасного Ташкента, атмосферы которого нет ни в одном кадре сериала, жаль замечательных узбекских артистов, у многих из которых нашим бы следовало поучиться.

Пока мы жили в Ташкенте, знакомились с людьми, постепенно открывалась большая, интересная многофигурная жизнь. Чтобы снять такой сериал хорошо, нужно было не меньше полугода вживаться в среду и историю.

Нахрапом темы такого объема не берутся, а получилось, к сожалению, именно нахрапом. И прекрасные слова режиссера о нашей ответственности и благодарности Ташкенту за его подвиг дружбы и гостеприимства во время войны – остались только словами. Впрочем, мы, прожившие здесь несколько месяцев, сами ощутили это в полной мере – поклон этому городу и этим людям.

- Наверное, в создателей фильма не бросил камень только ленивый. Упрекали даже в том, что авторы и исполнители не читали, мол, романа. Какова ваша оценка романа? Может, он вообще непригоден для экранизации?

- Роман пригоден для экранизации, если в нем есть подлинная атмосфера, которую возможно передать в киноповествованиии. В романе эта атмосфера есть. В получившемся телесериале – нет. Камни бросать бессмысленно – разве что камней не жалко.

- Слышала, что в первом варианте сценария присутствовала даже нецензурная лексика на узбекском языке и только по рекомендации кинематографистов-ташкентцев, которым показали текст, ее убрали. Это действительно так? Сетуют зрители и по поводу отсутствия положительных персонажей.

- Насчет лексики не знаю, я читал ту версию сценария, где все было и цензурно и политкорректно. Другое дело – плохо написано. Не знаю, в какой мере принимал участие в создании сценария значащийся автором М. Червинский, но сценарий вопиюще халтурен. В. Усков пытался латать его подлинными фрагментами повести, но отсутствие внятной кинодраматургии утопило все вместе с фрагментами. А положительные персонажи, безусловно есть – город и люди – отзывчивые, сердечные, глубокие в своей простой человечности. Только на таком фоне могла бы выразительно прозвучать интригующая история фильма. Но, на мой взгляд, не получилось ни фона, ни истории.

- Как вы объясните столь неудачный, на взгляд ташкентской публики, к которой относят себя рассыпанные по всему свету уроженцы этого города, выбор мест для натурных съемок в Ташкенте? Зрители ожидали действия на фоне любимых уголков города своей юности, и вдруг – грязные, неухоженные, полные шпаны и проституток улицы, дворы, базары. Слышала, что были отвергнуты вполне пригодные варианты для съёмок, а выбор пал на тот запущенный до предела домик в махалле Чакар и другие на редкость неприглядные места?

- Ну, здесь, я бы особо не винился. Мы вместе с рассыпанными по всему миру ташкентцами грустим и о центральном сквере с его чинарами и платанами, и о многом другом, чего уже не вернешь – спасибо нашей инертности и трагикомическому бездумию всех градоначальников бывшей державы. Снять в Ташкенте Ташкент оказалось на удивление нерешаемой задачей. И, конечно, зрители, посмотревшие фильм про город их юности, хотели бы увидеть город их юности. А практически это возможно?

- Вы правы, невозможно. А что в этом фильме, по-вашему, было удачным?

- Ничего.

- Наверное, фильм обсуждался творческой группой, прежде чем был рекомндован к показу. Какова была самооценка и как вы оцениваете свою роль в съемках?

- Я, к сожалению, не шел до финишной черты, ограничился первой экспедицией. Так что не знаю, что там и как самооценивалось и обсуждалось после. Свою работу в съемках оцениваю весьма сужено: в том, что весь ташкентский блок был отснят в полном объеме в указанные сроки – большая доля моей… ответственности. Можно ли было лучше? Возможно, но не нужно.

- В чем главная причина провала фильма, созданного столь опытным режиссерским тандемом? Или это первый шквал эмоций, за которым последует переоценка сериала?

- Переоценки случаются, когда “не поняли”, а потом вдруг “поняли”. В данном случае все до уныния понятно. Не знаю, о каком режиссерском тандеме идет речь. Усков снимал без Краснопольского. Если же имеется в виду “режиссерская группа”, то позволю себе не раскрывать внутрицеховых особенностей взаимоотношений. Скажу, пожалуй, лишь об одном человеке – о Джалоле Юсупове. Он приглашал на картину и ташкентских артистов, и массовку, сам сыграл эпизодическую роль. Он в Ташкенте, и ему сейчас, наверное, наиболее трудно переживать результаты “большого проекта”. Так вот: с громадной признательностью и глубоким уважением благодарю Джалола Юсупова – он сделал все возможное в рамках своей зоны влияния в этой работе. И сделал прекрасно – искренне, профессионально и самоотверженно. А что результаты таковы – пусть нам будет стыдно перед Джалолом, Саибом, Саодат и всеми, кто честно делал свое дело.

- Есть ли у вас новые творческие планы, связанные с Ташкентом?

– В ходе работы над сериалом мы познакомились с прекрасными людьми. Моя супруга, Ирина Евдокимова, подарила ташкентским зрителям спектакль и концерт – они игрались в театре “Ильхом”. Мы были бы счастливы продолжить творческие контакты – приехать на гастроли или на фестиваль. Все наши воспоминания о городе и горожанах – самые благодарные.

Это, в угрюмом контексте осуществившегося проекта, была и остается – СОЛНЕЧНАЯ СТОРОНА УЛИЦЫ.

© Беседовала Тамара Санаева, фото автора.
http://mediacult.uz

21 апреля 2012г

Пилат: «Еже писах, писах».
(Ин. ХХ, 22)

ПОЗДНЕЕ ПОСЛЕСЛОВИЕ

Одно дело высказать свое мнение касательно предмета, другое – обидеть человека. Час назад я позвонил Валерию Ивановичу Ускову и был крайне огорчен:
– Алеша, мы бок обок прожили полгода, вместе работали, а вы написали такую злую огульную статью!
Оказывается, он прочел вышеизложенное интервью. Конечно, оно его не порадовало. А раз прочел он, значит, прочел и кто-то еще.
Это мой сайт, мой мир, и выражает он круг моих мыслей и взглядов. Из песни слова не выкинешь, повторюсь: мой единственный трехлетней давности опыт работы в сериальном производстве решительно убедил меня в невозможности серьезного художественного высказывания в этом «формате».
И мнение о данной работе – обобщение относительно «формата» в целом.
Но за каждой работой стоят конкретные люди и связи с ними складываются независимо от результата, успеха или неуспеха, тем более, независимо от моих художественных взглядов.

Встреч в ходе съемок фильма «На солнечной стороне улицы» было немало. Они и определили содержание жизни в этот период, и во многом оставили в моей душе и памяти то, что я склонен считать благодарностью.

И с благодарностью в первую очередь я вспоминаю наше общение с Валерием Ивановичем: я трудился, как учили, а он искренне и отзывчиво поддерживал меня в работе. Не мало было сижено вечеров, проговорено тем – мне было интересно и тепло рядом с ним.
И вот надо же – обидел.

Я часто вспоминаю и при случае рассказываю его притчу о монтаже:
– Знаете, Алеша, что такое монтаж? Однажды на одну из своих ранних работ я пригласил в просмотровый зал Леонида Захаровича Трауберга, чтобы он сделал замечания относительно чернового монтажа картины. Он пришел и сказал «Я, Валерий Иванович, сяду впереди, а Вы сидите сзади; когда я во время просмотра подниму руку, значит – с этого места надо резать, а когда опущу – смотрим дальше». И вот он пришел, и на десятой минуте фильма поднял руку и минут двадцать не опускал, я думал, у него плечо вывихнулось, и он руку опустить не может – ну нельзя же 20 минут разом из картины выбрасывать! Закончился просмотр, я к нему: «Леонид Захарович, там же столько хорошего, неужели в корзину?» А он мне отвечает: «А хорошего, Валерий Иванович, нам не нужно – нужно отличное и плохое, но необходимое».
По-моему гениально.

Дорогой Валерий Иванович, завтра у Вас день рождения, и я рад, что накануне позвонив Вам, узнал, что так необдуманно и резко Вас огорчил.
Простите.
Но никогда не забуду, как во время съемок в мой день рождения по всем групповым рациям раздалось:
– Алеша, дорогой – пью за твое здоровье!
А я, Валерий Иванович – пью за Ваше. Пусть оно не подводит, ведь сколькому еще нужно порадоваться, и о скольком предстоит глубоко вздохнуть.
Отличное и плохое, но необходимое – вот наш монтаж.
Простите.
Спасибо Вам – будьте здоровы!

ТАШКЕНТСКИЙ ДНЕВНИК

9 мая 2013 г.
Пошли с Ириной к прудам проведать уток. Толпы народу, повсюду мангалы, тут и там кучками на траве пикники:
- Завтра инопланетянам будет много работы.
Инопланетянами Ира называет среднеазиатов, которые всю зиму гребли бесконечный московский снег, потом кололи лед и гнали лужи ручьями к люкам, потом собрали в тысячи черных мешков русский мусор, покрасили газонные решетки, поребрики, заборы, высадили на клумбах тюльпаны и анютины глазки – и наступило лето.
Уток на прудах нет, попрятались от жужжащих моделей кораблей и бросившихся по-пьяни вплавь отважных идиотов.
А вот и паренек-узбечонок идет, в пилотке.
Три года назад в Ташкенте мы праздновали 9 мая у Вики и Димы. Вика – фотограф на нашей картине, это ее замечательные снимки сохранили так много живого и настоящего из ташкентской телеэпопеи «На солнечной стороне улицы» по повести Дины Рубиной. Фамилия Вики – Боц, потому что ее муж Дима – венгр. Сына их зовут Карл, а белого скотч-терьера – Ганс. Вот такой интернационал. По телеку передавали парад победы, где маршировали представители бывших республик великой страны-победительницы, даже проскакал киргиз на племенном жеребце. Не было только узбеков, президенты в тот момент чего-то не поделили. Было грустно и горько, ведь мы четыре месяца снимаем кино про гостеприимный Ташкент, ставший в страшные годы вторым домом для блокадного Ленинграда.
Мы перешли в сад под окнами с маленьким фонтаном и прудом, где остужалась водка. Выпили за ферганского дедка-снайпера, встреченного на Пасху, как раз когда снимали выгрузку эшелона с блокадниками. Девяностолетний длиннобородый старик жил у станции, сидел в беседке, пил чай, рядом ходил павлин. Неподалеку в теньке отдыхала его русская старушка-жена. Медсестрой осенью 41-го под Ржевом она вынесла раненого узбека с поля боя. Его каждый год привозили на парад в Москву, он в войну из винтовки даже самолеты сбивал; на заношенном чапане – ордена. А в этом году не позвали, остался сидеть в Фергане с павлином.
Возвращаемся с прудов домой, жара в Москве прямо ташкентская – зацвела черемуха, насвистывают птички. На детской площадке сидят узбеки, десятка полтора, строят игрушечную железную дорогу; в ближайшей помойке свалено несколько мешков с игрушками – строгая мамаша, видать, провела ревизию подросшему сынку: паровозы, вагончики, грузовики, танки. Инопланетяне развлекаются: тянут рельсы, перевозят беженцев. Наверное, хотят домой, у арыков посидеть под платанами за достарханом. Но завтра на прудах их ждет большая работа.
А пока – праздник, победили как-никак!

Солнце, снег и лазурное небо
В изумрудную смотрит траву,
И ташкентская шумная небыль-
Мне как сон наяву – что живу.

Февраль-март 2010 г.
Рассказали: в Ташкенте в центре города в старом квартале живет дед; во дворе стоит шкаф с вещами, в комнате земляной пол устлан ковром, голубой, набранный из жердей потолок. А под потолком ласточкино гнездо. Весной дед открывает фрамугу, и ласточки прилетают к нему, выводят птенцов, юркают из комнаты во двор, из двора в комнату.
И я понял, что хочу туда, в этот Ташкент, что я что-то пойму там, где небо живет у человека в доме.

Брел из музея востока к Тверской, остановился на углу. Была последняя минута уже весенних сумерек на изломе зимы, и навалилась косолапая память – как я любил всегда эту глубокую трепетность преддверия, останавливался в Питере где-нибудь на перекрестке Малой Садовой, напротив Катькиного сада – сумерки, лучшее время года! Вот-вот зажгут фонари. И действительно: минута – и тронулись белые чашки на фонарных столбах таким естественным еще, будто цветочным лепестковым светом, зажмуришься на мгновение, откроешь глаза – даже памяти нет – было ли это мгновенье, счастье, юность.

27 февраля 2010г.
Накануне позвонил всем: Петру Наумовичу, Леониду Генриховичу, Александру Павловичу, Людмиле Васильевне и даже доктору-спасителю Ивану Федосеевичу – жив старик и по-прежнему людей лечит:
- Как там ваш панкреотит, Алеша?
- Спит пока.
- Не злоупотребляйте.
У экспресса в аэропорт увидел знакомое лицо – где-то на съемках вместе были – значит, с нами летит.
- Тоже в Ташкент?
- Нет, в Ургент.
- Погоди, ты что-то путаешь – фильм по повести Дины Рубинной – 12 серий?
- Нет, полный метр про Омара Хайяма.
- А, ну значит, разными рейсами летим.
- Значит, разными.
Омар Хайамычем зовут игрушечную рыбу, что висит у нас в ванной; Омар, потому что рыба, Хайамыч – потому что глаза по-восточному выпучены.
- У вас совсем нет багажа, мы наши килограммы на вас запишем.
- Пишите.
Незнакомые люди толкаются у стойки регистрации. Мне с ними жить три с половиной месяца самым интенсивным образом. А сейчас – никого не знаю, ничего сродного, только слегка бросается в глаза киношная истертость некоторых – признаки жителей малой страны, так поразившие меня когда-то на самом старте, когда еще в массовках бегал:
неужели эти люди и снимают кино, делают то, что представляется мне мечтой, счастьем – а в них так мало ангельского и человеческое там непроглядно, сплошная нелепость.Так в нас въедается цеховая копоть, постепенно вымещая и заменяя личность, становимся «киношниками», которых сразу видно.
Раньше в театре принято было от этого вида и духа благородно вздрагивать, зажимать нос. Фома, например, мою киношность считал изменой театру, где «театр» – что-то, что со всех больших букв пишется. Он-то, Фома, и оставался одним из последних, кто делал это слово большим, кто вносил в него жизнь настолько, что эти слова «театр-жизнь» становились синонимами. Таким в кино был и остается Алексей Герман. А все же видел я последних могикан, теперь – тю-тю.
- Мы запишем на вас наши килограммы.
- Пишите.
Взяв свою кожаную сумку, двинул к проверке документов, таможне, кафе.
Уже на борту самолета запахло раем: пришлось опустить шторки на иллюминаторах от палящего солнца, принесли мороженое в качестве десерта к обеду с вином.
Вот те раз, я даже сморгнул при посадке, когда увидел на аэропорте русскую надпись ТОШКЕНТ, она тут же обернулась английским TASHKENT, но уже на другом здании.
На выходе гудела в синих спортивных куртках команда местных футболистов – встречали тренера, мне выдали симкарту и список телефонов группы, потом развозили по квартирам.
Персональная однушка втрое больше нашей с Ирой квартиры в Москве: просторная передняя, гостиная, спальня, крытый балкон 15 квадратных метров, большая кухня. Вещей мало – не обжиться. Здесь только что ремонт был, специально перед сдачей, поэтому пока что не дом, а «пространство минус человек».
Всю ночь ворочался в огромной кровати огромной квартиры с распахнутыми в раннюю весеннюю ночь окнами. Проснулся от звонка в дверь: на пороге узбекская женщина с какими-то брошюрами интересовалась, когда будут хозяева.
Окна настежь, птички поют, в шкафах только пачка чая, надо идти за покупками.

28 февраля 2010г.
Горлинки на подоконнике, поглядывая на меня, клюют крошки – ну совершенные узбечки!
Раннее утро. Солнце с теплым ветром гуляет по шторам спальни. Когда кто-то проходит под окнами, с резким хлопающим шумом взлетает стая голубей у подъезда. Или это афганки, которые трещат по-сорочьи?
Несколько лет назад кто-то привез в Ташкент четырех птиц, теперь они повсюду; как говорят, я их не видел еще. Вчера после затянувшегося банкета в глубокой ночи атаковал закрытую железную дверь подъезда – подбирал шифр замка, мне его не сообщили. Слушаю хлопанье взлетающей стаи, не спешу подниматься, пока мальчишки во дворе не начинают гонять мяч, так шумно, будто у меня в гостиной играют. Пил чай и только собрался на прогулку, набежали тучи, пошел теплый дождь. По дороге два мокрых ослика везут тележку – белый и серый, а в тележке на скарбе сидит узбек, возвращается из супермаркета: хлеб, сыр, молоко… Надо бы узнать, где здесь храм.
Вчера на совещании с режиссером откусил себе роль – парня с гитарой, который поет Галича в аэропорту, провожая улетающих друзей: «Уезжаете? Уезжайте за таможни и облака…»

Вот и блеснула нежданной встречей моя юность с гитарой и Галичем. А снимаем как раз 89 год, когда я только поступил в Герцовник, где мы в курилке под гитару прогуливали пары. 

Под козырьком балкона прячется от дождя коричневая с желтыми штрихами на крыльях птица. Красивая – может, это и есть афганка?
В ночь уходим на съемку, первая смена. Не сорваться бы на старте, беречь силы до конца пробега.
Только начало еще, только начало.

3 марта 2010г.
Телеграфом дождь по крыше – спи, я сны твои услышу.
После ночной смены жужжит сообщение по телефону от Ирины, уже третье; до этого: «доброй ночи», «доброе утро», и вот третье:
- Погиб Юра Степанов.
В этой комнате, не в своей квартире, в киноэкспедиции – помню ту комнату и ту квартиру, куда меня спать положили после Старого нового года у Фомы, тогда Юра Степанов дал ключи. Комната пустая, кровать в нише. На одной стене самурайский меч висит, на другой икона Казанской.
Вчера после спектакля «Три сестры» он сел в «Жигуль» и поехал домой к жене и ребенку. На светофоре остановился. Зазевавшаяся «Мазда» вытолкнула их под проходившую фуру.
Юра, сибирский мужик, на медведя ходил в одиночку.
Вот горлинка села над моим окном и глядит, ждет, когда крошек брошу.
А потом позвонила Саша Капустина – ночью, умерла Наталья Владимировна Поджарова.
А я в Ташкенте.

6 марта 2010г.
Впору сказать «день был без числа» или перейти на поприщенско-бродское «мартабря». После трех ночных смен уже непонятно «какое, милые, у нас тысячелетье на дворе». И недожитая в России зима, огромными сугробами Москвы и Питера, легла дополнительным сроком к этим ташкентским сразу весенним дням.
Дурно сплю, и вздрагиваю, как Спящая Красавица, которой мерещится: то ли время Принца давно миновало, и она, не просыпаясь, стареет; то ли Принц уже уехал, поцеловал, всю измял в любовном раже, бросил семя в непробужденную утробу и ускакал на фиг. И вот она, бедная, сама просыпается – и какое сегодня число? И вся жизнь будто приснилась.
Разбужен в ночи телефонным звонком – усну ли теперь перед ранней сменой? Давно уже не раздражаюсь, когда звонят не вовремя или по ошибке. Тем более здесь – в обманном пространстве чужой квартиры, где в спальне – кровать, шкаф и трюмо (боже, зачем мне трюмо?), а на кухне, если залить ее водой и дождаться русской зимы, можно давать танцы на льду. Пока я просто скольжу по свежему кафелю в домашних шлепках – от плиты к столу с пиалой чая, к дневнику. Я не вобрал еще это пространство, то ли в силу его величины, то ли из-за недавнего ремонта и необжитости. Пугает огромная кровать, на которой прежде, то есть никогда до меня никто не спал. Никак этот дом, не становится домом, не может наполниться временем.
Зажужжал ночной холодильник, тоже совсем новенький – он есть, он уже не минус вещь в этом обманном безвременном пространстве. Прежде из спальни я его не слышал, да и не было меня здесь по ночам, а дневной сон после смен – вроде и не сон – за окнами шумел день, заглушая соло холодильника. В нем лежит запечатанная пачка сыра «Виола» – к завтраку. Все повернуто в какое-то неведомое завтра, которое я никак не могу ни увидеть, ни представить, ни захотеть.
Вечером уговаривал себя уснуть. Выпив полбутылки водки «Тошкент» (ох, и тошно мне), бдел, слушая, как за окном носятся мальчишки. Сперва они гоняли мяч, потом играли в прятки:
- Пошел в жопу, пошел в жопу, пошел в жопу – кричал, убегая, один.
Другой, напевая узбекскую песенку, засел где-то под моим окном, а слышимость такая, будто он в спальне, за шкафом или под кроватью спрятался и поет тихонько, время от времени слегка сквернословя. Обидно, что даже узбеки ругаются здесь в основном по-русски.
Я вслушивался в его песенку, как в чужую сказку, и стал засыпать. Не тревожно и не беспамятно, я помнил – завтра ранняя смена, а вчера не стало дорогих сердцу людей, надо подать в храме у Госпитального рынка два сорокоуста… Я все помнил, все помнил, и уже спал. В одинокой спальне с распахнутым во тьму окном. На нем, как зубки озябшей девушки, стучали пластиковые шторы-жалюзи, и казалось, что они для того только, чтобы отпугнуть уставившуюся в меня ненароком весеннюю азиатскую многоглазую ночь.

Утром проснусь и скажу, как Антоний Сурожский:
- Доброе утро, Бог! Спасибо за еще один день, каким он будет – так интересно!
Прочел его книжку «О молитве», книжка большая, смоталась клубком на сердце, а за какую ниточку потянуть? Вот одна, главная:
- Как молиться, как говорить с Богом, а?
В первую очередь – честно.
Вчера, узнав про гибель Юры, переставил карточку в телефоне, и сразу позвонила Саша Капустина, я догадался – не стало Натальи Владимировны, она тяжело болела:
- Ты понял уже?
- Да, понял.
- Ну, пока, мой мальчик.
- Пока, Саша, пока.
Какое «пока», когда уже навсегда. И вот я честно попробовал сказать Богу, в тех словах, которые вслед за оптинскими старцами говорю каждое утро:
- Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить все, что даст мне сей день…
А как я понимаю это?
А так.
- Чтобы ни случилось, Господи, а случиться может все, что угодно, прошу Тебя, чтобы ни случилось, пожалуйста, будь со мной. Я знаю, что Ты и так всегда рядом, чтобы ни случилось, но чтобы ни случилось – пусть я об этом не забуду.
И вот в ночи я был разбужен случайным звонком – ошиблись.
Ну и хорошо. На часах полночь, за окнами тихо, лишь редкие машины шуршат снаружи, да холодильник время от времени урчит за спиной, полуночный чай, сейчас пойду курить на своем огромном балконе.
Вот, про что-то здесь я уже сказал «свой». Наконец-то.
А днем звонила Ира – у маленькой Лили, дочки Жени Лунгина, сегодня день рождения – четыре годика исполнилось. Мы с ней часто играем в такую игру: когда ее что-то расстраивает, я спрашиваю с предельной серьезностью и вниманием:
- Слушай, Лиля, я забыл, а сколько у тебя пальчиков на руках?
Лиля улыбается, раскрывает ладошки и начинает считать.
- Один, два, три.
- Как хорошо, Ира, ей еще на одной руке хватит пальцев сосчитать свои годики. А мне скоро уже не хватит пальцев на руках и ногах сосчитать свои.
- Зато волос на голове пока хватает, – засмеялась Ира.
Всегда есть, чему порадоваться.

8 марта 2010г.
Барашки и овечки вышли на прогулку… Бабочки, пчелы, жуки, анютины глазки!
А из-под купола храма на люстру под распев «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко…»
в ярком луче, бившем из окна, села горлица.
Ковчег.
Ноев ковчег и ковчег Завета.
Ноев ковчег – семь-я. Семя нового человечества брошено в воды, выношено до схождения вод, и в знак рождения – радуга! Какая красота! Голубь с масличным листком возвещает новой твари: «Пора рождаться, выходить!»
И новый народ пойдет из плена, и в пустыне Египетской сотворит новый ковчег – в который войдет сам Бог.
Вот он, Маген-Довид, где первый ковчег: вершиной к Богу – от людей, а другой: к человекам – от Бога.
Как случилось, что закон был дан не только до пришествия Христова, но и до того, как евреи смастерили ковчег Завета?
В самом слове «закон» – в русской этимологии слышится доначальность, стояние за коном, искони все берется, так вот – закон был прежде, и даже не тот, что начертан на камнях – первые слова его обращены не к камню, а к слуху человеческому:
- Слушай, Израиль!
И вот с этим законом и с этим ковчегом нужно было долго идти через рабство к свободе, чтобы родился новый человек, первый человек, Богочеловек, чтобы все прежде разделенное соединилось, чтобы Бог, выносивший человека, дождался, когда человек выносит Бога.
И луч, прянувший в окно к девице Мариам, и голубь, и Ангел с масличной ветвью – новое время, все соединилось – камни закона стали людьми и Дух Божий при водах Иордана сошел на Человека.
Но Ему еще предстояло пройти через смерть Адамову, чтобы восстановить благодатью все разрушенное, чтобы снова отворить ворота рая.
Дальше – уже наша история – кто пошел за Ним, кто остался песком морским.
Узкий путь. Не потому, что тесно, а потому что – за Ним, все за Ним, только за Ним.
А иначе никак нельзя?
А иначе просто не пройдешь. Он один распахнул эту дверь. Он сам – эта дверь.
Вчера в Питере хоронили Наташу Поджарову, а сегодня в Москве будут прощаться с Юрой Степановым.
Как незримо для нас уходит человек за Христом, оставляя нам последнюю заботу – мертвых о мертвом.
Спаси, Господи, ваши души.

9 марта 2010г.
Надо же было в Азию умыкнуть от столичных Российских градоначальников, от безумств этих московских лужковых и питерских матвиенок, сюда – в Ташкент. В абсолютно пустую только с ремонта квартиру, где к штукатуреным стенам приставлена самая необходимая мебель, вот на телевизионной тумбе встретила меня единственная в этом доме книга, его сиятельства графа Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина в потертой обложке «История города Глупова».
И никуда ты от своей тени не убежишь, а чем ярче азиатское солнце, тем она живее и запечатленней.

После смены заехали в магазин народных промыслов, примеряли тюбетейки, восхищались шитьем и тряпками, звенели серебром. Я купил: мочалку – две недели уже без сего предмета, как-то наспех по утрам управляюсь; и маленькую куклу-узбечку с тремя черными косичками в красном платье. По приезде домой обнаружил свет в окнах – пришла уборщица Катя вымывать мои покои, на столе появился заварочный чайник, на плите маленькая кастрюля и кружка – кофе варить.
- Приходите, Катя, почаще, а то эти полы еще никто не мыл толком, они обижаются.
Катя ушла.
Я посадил куклу у изголовья кровати, назвал Шехерезадой. Может, перестану ночами простыни в ком сгребать.
Скучаю один – гнездо пустует.

Вечером побрел в супермаркет закупать овес, йогурты, чай, кофе; брел с пакетом домой, зарулил в ближайший ресторан «Континент», где за вход сразу 1000 сум + 15% от счета обслуживания. Я там был один. Заказал судака и брынзу с зеленью, и ел в счастливом одиночестве под громовое сопровождение из двух огромных колонок. И что же играло в узбекском ресторане «Континент»? «Владимирский централ» – по кругу, без перерыва. Скучающие официанты пританцовывали на эстраде под эту музыку. Сильна же зараза!

11 марта 2010г.
Сетевые кафе по всему Ташкенту, можно легко заблудиться или спутать – одинаковые названия на одинаковых серых пятиэтажных улицах. Новая власть отменила прежнюю кириллицу государственного языка – пишут узбекские слова, но уже не русскими буквами, а латиницей. Даже местные, воспитанные на прежней азбуке, не понимают сами зачастую, где что написано. Особенно, когда видишь популярное сетевое гамбургер кафе с исконно русским названием «DRUZHBA».

Прилетел из Питера Петрович, художник Саша Войцеховский. Утром вместе пошли на съемку, он пригласил двух узбекских девушек с косичками и ослика к воротам рынка, где снимаем послевоенную барахолку, и рисует это живописное трио.
Потом за ним приехала красавица-таджичка Фирузка, подружка нашего ассистента Джалола, и повезла Петровича на экскурсию по Ташкенту – хорошо, надо сказать, устроился мой друг Петрович.
Раньше он был доктором на скорой помощи. Однажды, поехав в Америку навестить друзей, задержался там и устроился на работу грузить ящики с кока-колой. Погрузит порцию ящиков и садится на лавочку с карандашом и блокнотом. Замечает, что хозяина это раздражает, спрашивает: «Не надо ли еще кока-колы погрузить?» Но кока-колы пока не было, и Петрович рисовал себе. Через две недели хозяин не вытерпел, американская ментальность вступила в когнитивный диссонанс:
- Петрович, простите, а вы художник или грузчик?
- Вообще-то, – сказал Петрович, – я врач скорой помощи.
- Тогда почему вы грузите кока-колу?
- Потому, что мне нравится в Америке.
- А почему Вы тогда все время рисуете?
- Потому что мне нравится рисовать.
- А грузить кока-колу нравится?
- Честно говоря, не очень.
И, надо же, хозяин, вместо того, чтобы в тот же день выгнать Петровича, взял несколько его рисунков и показал знакомым галеристам. А через неделю состоялась первая персональная выставка. На фуршете хозяин подошел к Петровичу с бокалом и сказал:
- Потому что каждый должен заниматься своим делом, а не быть врачом скорой помощи из России, который грузит кокаколу в Америке, потому что любит рисовать.
Мы познакомились в купе поезда «Москва-Петербург». И подружились.
И теперь Петрович сидит у меня на диване в Ташкенте и стучит карандашиком по листу на планшете. Во всех его картинах много персонажей: ежей, оленей, двуногих медведей и девушек, в которых беспрерывно влюбляется Петрович. Все девушки в картинах Петровича на одно лицо – это влюбленность автора подхватывает настолько неповторимые черты мимолетных увлечений, что в абсолютной своей исключительности они рифмуются.
Наверное, сейчас он выстукивает карандашиком красавицу таджичку Фирузку?
Подглядываю через плечо – нет, все еще ослик. Большие уши, хвост, вытянутая морда. Хотя Петрович никогда не знает, кто у него получится – ежекот, медвелось, или какая-нибудь восьмилапая птица на поводке. Но сейчас явно не Фирузка, уж очень на ослика похоже.
У меня была только что масса проблем, на съемках начались интриги и неприятности, к вечеру разболелось сердце, и грозила бессонная ночь. Но под равномерный стук-стук-стук карандаша Петровича, я забываюсь на диване, вкруг сердца заходят волны тепла и я, глубоко вздохнув, уже сплю.

25 марта 2010г.
Снимали в старой махале Чекар.
Махаля – это значит район, весь Ташкент состоит из махалей. Большей частью это пятиэтажки, построенные после землетрясения, когда рухнул практически весь старый город. Одна новая пятиэтажка вмещала целую улицу, занимая место всего лишь трех-четырех домов.

Большинство строивших новый Ташкент после землетрясения, остались здесь, в то время, как четверть пострадавших расселились по Москве и Ленинграду. Еще раз город принял в себя новый приток иммигрантов. Вокруг этого Ташкента – новый сегодняшний, высотный, яркий и так утомивший глаз. А в средоточие старинная дореволюционная махаля Чекар, с кривыми улочками, пылью в сухие дни, крохотными домишками и грязными дворами.

На окраине этой махали холм – бывшее кладбище. Когда новая власть пришла сносить махалю, жители сказали – никуда не уйдем, пока не перевезете все наше кладбище вместе с нами.
Перевозят, перезахоранивают, собирают ветхие кости, но никак до конца не соберут: под одним слоем открывается другой, а там еще и еще – старый город Ташкент. И стоит посреди него ветхая махаля Чекар.

В этой махале художник Константин Мельников соорудил декорацию для фильма: невысокие постройки органично вписываются в старый квартал. Один домишко с табличкой «дом образцового содержания» местные попросили оставить – «прямо как наш, настоящий!»

А главный предмет гордости – новая трехэтажка, на балконе которой героиня фильма с ребенком на руках будет требовать вселения. За фасадной стеной деревянные откосы, и четыре лесенки ведут к единственному игровому фрагменту – квартире героини; остальное – бутафория. Утром перед съемкой мы любовались этим шедевром Кости, днем на балконе тренировались каскадеры, вечером подул ветер и дом рухнул. Накрапывал дождь, ветер усиливался, стуча по дороге сухими черными стручками акации. Они провисели осень и зиму – и вот их сбивает заодно с первыми цветами урюка и сливы – так встречается прошлое с будущим в лужах на мокром асфальте.

На ночь я закрыл все окна и спал в духоте. А утром слепило даже сквозь шторы, распахиваю окно – деревья в снегу, все в снегу, и сумасшедшая капель – невероятно красиво. И в эту секунду, мне показалось, что я люблю Ташкент.
Просто подумалось «я в Ташкенте» – и стало вдруг неожиданно радостно и тепло.

***

- Доча, вы едете в Ташкент? Как хорошо! Там прекрасно, там тепло! Мы были там с Папой на гастролях, он принес мне такую большую вкусную клубнику! Я так отравилась! Ира, умоляю, мойте фрукты горячей водой! Ташкент! Прекрасно! Прекрасно!

Я вышла из аэропорта – конец марта – все цветет, птицы поют, по клумбам прыгают какие-то смешные скворцы-не-скворцы, черные в желтых очках. Народ ходит без рукавов, все улыбаются. Таксисты в тюбетейках, в белых рубашках:
- Ассалямалейкем, сестра! Такси, пожалуйста!
- Меня муж должен встретить, спасибо!
Звоню Алеше:
- Где ты?
- Гуся, мы едем, едем, жди.
Жду…
Бежит Алексей Евгенич.
В тюбетейке.

Алеша улетел месяц назад.
Я доделывала что-то, доигрывала концерты и спектакли и, наконец, поехала.
Алеша сделал мне «гастроль» – в апреле «Никто», в мае – концерт в театре «Ильхом».
Купила маленький чемодан – для «Никто». В него ничего не влезает.
Купила большой чемодан, очень большой. Но и в него «Никто» не влез, и мои брюки-кофты-зубная щетка тоже.
Мама и брат Саша вразумили:
- Ты едешь отдыхать! Подумаешь, один спектакль да концерт! А столько нот зачем? А учебники? Зачем тебе французский язык? Зачем немецкий? Выбрасывай! Ты будешь гулять!
- Нет! Немецкий – со мной!
Наконец, застегнулся чемодан.
Французский и ноты оставила дома.
Взяла только самое-самое.

Едем по солнечным широким улицам Ташкента. Так приятно и спокойно…
Почему?
Потому, что в этом городе дороги широкие, нет миллионов машин на улицах, нет гигантских, высоченных, бездарных домов, и через открытое окно автомобиля врывается вкусный и теплый весенний ветер.
Потому, что так было в моем детстве в моей Москве. И в Москве моих мамы и папы.

Вышли из машины:
- А вот и наш балкон.
Балкон первого этажа челанзарской пятиэтажки.
- Ты же хотела «ветки в окно»!
Да, хотела.
Все детство, живя на первом этаже хрущевки, я слушала, как ветка сирени стучит в окно.
Тогда это была просто сирень, просто тополя и липы.
Теперь я жду рождения каждой весны – жадно ловлю по городу запах открывающихся тополиных почек, мой любимейший запах! Когда у подъезда распускался тополь и текли ручьи, мы бегали в резиновых сапогах по лужам и пускали кораблики…
Потом, когда весна наберет силу, зацветает сирень, и я тяну нос к каждой цветущей ветке…
И уже в июне-июле – липовый дурман. У нашего с Алешей дома, на прудах, липовая аллея. А как благоухает липовым цветом Прага, сладкая, сказочная, ароматная!..
Да – здесь все: тополя-и липы-и сирень, и левкои…
И скоро зацветут розы!

(Из Ириных заметок)

ДУСЬКА

Перед началом съемки подбегает встревоженный ассистент Джалол:
- Леша, только не волнуйся!
- В чем дело?
- Лепешечник запил…
Мы полдня вчера уговаривали его сняться в эпизоде, примерили костюм, всучили аванс.
- Не надо было ему денег давать, – вздохнул Джалол.
И тут бригадир Замира, широко улыбаясь золотым ртом, подводит какого-то заморыша:
- Познакомьтесь – это нашего лепешечника брат.
Стоит передо мной улыбчивый придурок, все лицо в ссадинах – били недавно, здесь вообще не церемонятся.
- А что, спрашиваю, он может сниматься?
- Может, осклабилась Замира.
- И реплики скажет?
Она что-то ему буркнула по-узбекски, ткнула локтем в бок, и он заорал:
- Нон, нон, патыыыр, кому свежий патыыырр, нон, нон патыыыр!
От этого нытья подкатила тошнота и жуть, будто он кричал еще со времен образования самаркандского царства, еще при Амир Тимуре закликал ослиным воплем: «Лепешки, лепешки, кому лепешки», и навсегда заблудился здесь в махале – горемычное дитя карнавала, злая шутка пьяного дервиша.
- Хорошо, – говорю, – давайте его снимать. Очень рад, что у нашего лепешечника есть брат.

А у Дуськи, средних размеров махалинской суки, вообще никого не было. Прошлой осенью она понесла от беглого кобеля, и зимой родила в ледяной яме пятерых щенят. Как ни старалась выкормить, все перемерзли. И двор, где ютилась Дуська, не залило слезами обитателей, тут детей на три семьи 11 штук – до собаки ли с ее щенками?
Я познакомился с ней весной, она снова была беременная и запуганная – вся дворовая ребятня играла в охоту на Дуську. Та бегала по двору, поджав хвост, пока не забилась, наконец, под кровать с панцирной сеткой в теневом углу у сортира. Один из мальчишек вскочил на кровать и принялся прыгать, а Дуська дрожала, впившись в землю, в твердый махалинский суглинок, в ужасе ожидая, когда провалится над ней панцирное скрипучее небо, и маленькие злые боги раздавят ее с ее щенками.
- Нон, нон, патыыыр, кому свежий патыыырр!
Он шнырял между нами, пока готовились к съемке, стелили рельсы под тележку с камерой. Переодели, дали вместо деревянного лотка плетеный сават – хорош!
- Нон, нон, патыыыр!
И пылил через двор декорации по пересохшим лужам в своих драных сандалиях.
- Патыыыр, лепешки, покупайте лепешки!
И кто-то покупал, а он склабился огромным беззубым ртом, поправляя на башке вязаную шапку.
Закончилась съемка, он получил свои гроши и довольный убежал куда-то в махалю.
- Ну, зачем этого придурка позвали? – огорчился Джалол,– видите – сбежал в костюме, где теперь его искать?
После обеда группа разбрелась на полчаса в тень, все притихло, будто никого и не было. Вдруг по махале заслышался визг и лай.
Новоиспеченный артист тащил по дороге на длинной пеньковой веревке клуб пыли, из которого несся этот визг. Остановившись, он со всей дури дернул веревку, потом оглянулся, как дрессировщик в цирке, ожидающий похвалы публики. Пыль осела, с веревки, упираясь лапами, удавленная петлей с огромным узлом, рвалась Дуська. Сплюнув и гаркнув что-то, лепешечник поволок ее дальше.
- Куда он ее тащит, Джалол?
- Продаст корейцам, зарежут на мясо, денег ему дадут.
Я заорал:
- А ну стой, слышишь ты! Отпусти ее, живо!
Дуська, воспользовавшись минутным замешательством, рванулась из петли и сиганула в проулок.
- Еще тронешь ее, я сам тебя зарежу и съем, понял!
Джалол перевел, лепешечник угодливо осклабился.
Мы пошли в дуськин двор. Из грязных лачуг высунулись толстые узбечки, облепленные сопливыми одинаковыми узбечатами. Они долго не понимали, что им говорит Джалол, наконец, одна мамаша сказала:
- Керак эмас!
- Что?
- Керак эмас, – перевел Джалол – она не нужна.
И мне сразу стало как-то безотрадно плохо.
Можно было сказать «нам не нужна», «сейчас не нужна», даже «вообще не нужна» – звучало бы не так страшно. Но это усеченное «не нужна» без всяких добавлений, будто неотъемлемое качество, родовое проклятие вместо имени.
- Внимание, внимание, – зазвучало в мозгу голосом Левитана, – в эту минуту в махале Чекар, где четыре месяца снимается многосерийный фильм о Ташкенте, принявшем тысячи эвакуированных блокадников-ленинградцев, о «хлебном городе», как прозвали его благодарные беженцы, здесь сейчас родилось новое местоимение – «ненужна»…
И какой-то другой, очень научный голос перебил диктора Левитана:
- Это факт языка, выразивший решительную перемену времени, обозначил смену эпохи…
Откуда-то через помехи и шипение загрохотал баритон Маяковский:
- Послушайте, мальчики и девочки, ведь если звезды зажигают, значит это кому-нибудь нужно…
И по-французски выкрикнул Экзюпери знаменитую фразу Бруно Ясенского:
- Бойтесь равнодушных – это с их молчаливого согласия совершаются в мире все преступления…
Какой-то достоевский захлебывающийся фальцет заглушил всех:
- Мир гибнет, гибнет за ненадобностью, от этих слов «не нужна, не нужен, не нужны»! Бабочка, которой мальчишка обрывает крылья, оставленная женщина, преданные родители-старики и брошенные дети, и уже никакая красота его не спасет, потому что красота не нужна…
- Да че ты так надрываешься, – ворвался в эфир никому не известный скептик Вася, – всегда так было, нового-то что?
- А то, не унимался Достоевский, что прежде это считали злом, а теперь даже не слышат. Ведь…
Раздался всхлип, достоевский, кажется, заплакал.
- Да че ты, да ладно тебе, – басовито подбодрил Вася.
- Ведь, ведь…, – лепетал Достоевский.
- Да ладно перестань, че рыдать-то, ну будет, будет…
- Ведь никому не нужный, – его фальцет опасно сполз в эпилептический шепот, – ведь никому не нужный Христос, под вопли толпы: «Распни его, распни!» кричавший
Отцу: «Почему Ты меня оставил?!»…
- Эй, парень, – встревожился скептик Вася, – ты в порядке?
Но достоевского уже шлепнул солнечный удар:
- Христос, воскресший, – что Он сказал человеку? Он только и сказал…
Достоевский сполз по стене, и на губах его выступила пена:
- Ты нужен! И все.
До меня вновь донеслись слова Джалола:
- Керак эмас – она не нужна.

Дуська оказалась сукой, а Хозяева хотели кобеля, а тут еще она начала приносить щенят.
По двору так же шныряли дети, играли в охоту, неизвестно на кого – двор минус Дуська был таким же, как и прежде, ничего не изменилось.
Утром она снова лежала под кроватью с панцирной сеткой в темном углу двора. Но уже ни к кому не подходила, и к миске у ворот тоже – боялась.
Мы с Джалолом сказали хозяевам:
- Потерпите пару дней, заберем ее.
Но за пару дней выяснилось, что в Ташкенте нет ни одного приюта для бездомных собак, и в небольшом зоопарке, куда моя Ирина ходит каждый день кормить зверей, тоже отказались взять безродную брюхатую суку.
Однако, Замира, она широко улыбнулась, и солнце брызнуло с золотых зубов:
- У меня дом в горах на Чемгане, на берегу водохранилища, и как раз нужна собака.
Началась операция по спасению Дуськи.
Уже ночью к концу съемки объявили перерыв. К воротам дуськиного двора подкатила белая «Волга», ребята-рабочие сделали ошейник из моего брючного ремня, реквизиторы принесли коробку с одеялом, осветители достали фонарики, администратор Валя расставил оцепление и скомандовал «Товсь!». Но Дуську невозможно было выманить из-под кровати: она визжала и кусалась, и было очевидно, что спасение для нее еще большая тоска, чем явная гибель.
- Надо Луизу позвать, – сказала Замира, – Луизу с соседней улицы. Это она каждый день приходила Дуську кормить, а вдруг ее Дуська не испугается?
- Луизу, я мигом – вызвался Саиб.
Все посмотрели на Саиба: почему-то его голубые глаза стали влажными, а щеки тронул румянец.
- Мы у этой Луизы реквизит обстановочный брали! – смущенно сказал Саиб и исчез в темноте.
Луиза наклонилась под панцирную сетку и несколько раз повторила какое-то слово, которое не мог перевести Джалол, слово известное только им – Дуське, видимо, вовсе не Дуське, и Луизе, что тоже было как-то сомнительно. Наверное, это было никому не известное слово «нужна» – из мертвых пластов языка любви.
Луиза выманила Дуську, передала Ирине на руки, она тут же выдернула из дуськиной губы клеща, Замира открыла машину, и уехала Дуська на белой «Волге» в горы на дачу.
И все радовались, и вздохнули с облегчением, и пошли, довольные, снимать последний ночной кадр на другом краю махали.
Там я снова увидел лепешечника, в темноте даже не сразу узнал его: услышал визг и увидел – кто-то тянет на веревке собаку.

У Дуськи новый дом и мы обязательно в выходной поедем к ней в гости.
А Саиб сказал нам потом:
- Знаешь, ночью к ее двору подбежал бродячий кобель, уселся у ворот и выл до утра.

7 апреля 2010г.
Саиб – настоящий узбек. Он ни на кого не похож – волосы светлые, глаза голубые, нос с горбинкой, как у французского актера. Настоящие узбеки – они такие, потому что предок у них – Александр Македонский.
Сняли казан с огня, вылавливаем баранину, золотящийся, обжаренный в жиру картофель, достаем холодную водку. Над горами ночь, небо вызвездило, поднявшаяся луна смотрится в черную неподвижность червакского озера. В пламени керосинки сгорает бабочка.
- За тебя, Саиб, за то что ты на своем армейском драндулете привез нас в этот заброшенный рай.
На веранде отдаленного домика бывшего профсоюзного санатория, заглохшего в разросшихся акациях, с одичавшими розами перед прогнившими деревянными крылечками, с ржавыми пружинными кроватями в разгороженных вспухшей от времени и влаги фанерой комнатах, с рвотно-слезными каруселями и лошадками в зарослях крапивы – они ржаво поскрипывают то ли от ночного ветра, то ли от обильно снующих здесь призраков. Вся съемочная группа в отеле на берегу, а нас Саиб, голубоглазый сталкер привел сюда – в свое и наше прошлое, в навсегда убежавшую сказку.
Кто-то звонит на сотовый – заблудился на ночной трассе, стоит на перекрестке, надо пойти подсказать дорогу:
- Пойдем, Саиб.
- Пойдем.
Говорят наши шаги, прислушиваемся к тишине и прохладному ночному ветру.
- А помнишь, Саиб: «Выхожу один я на дорогу, сквозь туман кремнистый путь блестит, ночь тиха, пустыня внемлет Богу…»
- Как красиво, брат, чьи это слова?
- Это Лермонтов.
- Как красиво, брат, как красиво…
Но дальше Саиб ничего не говорит, в синих глазах его стоят слезы.

9 апреля 2010г.
У Фирузки, девушки-таджички, которая выгуливает по Ташкенту приехавшего ко мне в гости художника Петровича, недавно умер отец. Я вгляделся в ее черные глаза и увидел застывшее в них отражение: дерево во дворе дома, под ним скамью, у скамьи на земле тень человека, только тень, а скамья пуста.

Старание и усердие, казалось бы, такие близкие слова, а они противоположны. В основе старания лежит труд, в основе усердия – тишина и служение, глубокое сосредоточенное внимание. То есть, что бы ни беспокоило, какие бы ни захватывали желания – пребывай у сердца своего, у своего средоточия, у своего Я.
Христос пришел в дом друга Лазаря, и сестры Лазаря встретили его:
Марфа трудилась над угощением, Мария села в ногах – слушать.
Марфа возмутилась: Скажи ей, пусть помогает мне.
- Зачем? Она избрала благую часть.
Марфа была старательна, Мария – усердна.

И Христос слышал того петуха, что возвестил об отречении Петра.
Никогда прежде не думал об этом.

У меня здесь есть друг Пеликан и друг Аист, а у Ирины большая подруга Лама, у нее торчат из-под верхней губы два огромных зуба и еще она беспрерывно чихает, когда Ирина кормит ее сухарями.
В выходные, или если съемка начинается поздно, мы идем к нашим друзьям в парк Улугбек, мимо аттракционов, за чайханы, по кривым мостикам через два арыка – в маленький зоопарк.


Усатая бабка в мужском зимнем чапане дежурит на входе. Можно купить билет или пакет с гастрономическим набором для здешних обитателей: ламам – лепешка и сухари, морковь и капуста для кроликов и кудрявого рыжего козла, зерна – индюкам и курам. У нас еще с собой сыр для чернобурой лисы, куски колбасы для двух шакалов и несколько рыбок – их продает однорукий рыбак на берегу пруда, по которому прогуливаются лодки и катамараны.

Аист стоит на одной ноге, он здесь один и это грустно, потому что аист – птица семейная. Прежде, чем достать рыбку, я хлопаю в ладоши, часто-часто, имитируя аистиное приветствие – так они выщелкивают клювами, когда сидящая в гнезде мамаша встречает прилетевшего с лягушкой папашу. Аист оживляется, распахивает крылья и подбегает ко мне. Проглотив первую рыбку, он танцует – кружит по вольеру, взмахивает на валун возле вырытой в суглинке лужи, бьет клювом приветную дробь и снова бежит ко мне. Вторую рыбку он так же проглатывает, а третью бросает в лужу про запас.

А где же мой друг, розовый пеликан? Наверное, спрятался в сложенном из веток шалаше – только лебедь плавает по врытому в песок детскому бассейну. Когда мы приходили прежде, он встречал нас гортанным клекотом, подбегал к сетке ограждения, распахивал огромный клюв и глядел черной бусиной глаза, казалось, он улыбался – огромный розовый пеликан. И принесенная рыбка была не главным для него, он просто радовался приходу друга, и уже ни на кого не обращал внимания, хотя с той стороны вольера кто-то его окликал и даже бросали рыбку.
- Эй, – кричу я, – привет! Выходи!
Но он не выходит.
Тогда я обхожу вольер ближе к его шалашу и стараюсь заглянуть, бросаю рыбку у самого входа. Из шалаша, неспешно выходит пеликан, только не мой розовый друг – а обыкновенный белый. Он съедает рыбку и возвращается в шалаш, даже не поблагодарив.
Мы уходим из зоопарка совершенно обескураженные. Усатая тетка на входе говорит, что розовый поехал в центральный зоопарк – женится. Туда как раз прибыла юная красавица розовая пеликаниха.
Ну что ж, будем считать – это приглашение на свадьбу!

10 апреля 2010г.
Полтора месяца в Ташкенте, и до сих пор не знаю, где ближайшая помойка.

НАШИ В ПАРИЖЕ
(рассказ гида)
Позвонила подруга из Москвы:
- К вам в Париж едет группа из Ташкента, а гида нет, запил, выручи, а?
- Ладно, – говорю, – выручу.
Сел на машину и в аэропорт, а эти уже стоят, таможню прошли. Девять одинаковых неулыбчивых пупсов в серых костюмах, один чуть спереди:
- Ну, какая у нас программа?
Поехали, все посмотрели: Лувр, Монмартр, Сакрекер, Нотр-Дам, так и ходили – мы с этим чуть спереди, прочие следом. Вышли из музея Дорсе, собрались прощаться, но гости как-то не торопятся, чего-то хотят:
- Скажите, а парижские, эти, они, которые легкого поведения, где они здесь?
А, говорю, понял, пошли! Но сейчас еще рано и светло.
Однако, привез их на Пляс Пигаль, зашли в один дом, там на рецепции усталый обкуренный мексиканец стал каталоги показывать и пояснять что-то. А они непроницаемо так эти каталоги листают, никакой разницы, что в Лувре, что здесь. Выбрали, наконец,
что-то, мексиканец им:
- Поднимайтесь два человека на второй этаж.
Но пошли все.
Небольшая комната с двумя креслами, одна стена из стекла, перед стеклом пульт с кнопками. Я нажал одну, другую и за стеклом вспыхнул фотофон: пальмы, море, перед фоном два шезлонга и столик. Тут прорвало фото моря, и из него вышли две усталые девицы, начали на плохом французском что-то объяснять, в основном про лампочки – как что можно посветить для лучшего впечатления. А я все это в непроглядной для них темноте перевожу на русский невидимым узбекам в серых костюмах. И услышав из темноты русскую речь, девицы вдруг оживились.
- Мальчики, вы наши! Откуда!?
И завязался разговор о чем-то общем и мне даже непонятном. Если бы вдруг в нашей комнате включили свет, девицы, наверное, очень бы удивились, увидев эту глухую серую Азию. Но разговор журчал непринужденно и бодро, о том, что здесь а что там, и уже невозможно было понять, о чем еще.
И тут одна из девиц глянула на часы:
- Ой, мальчики, время вышло, пока, пока.
Они засобирались, и уже почти исчезли в картонном море, как вдруг старший узбек скомандовал:
- А ну назад, живо, еще пять минут есть, давайте, отрабатывайте.
Девочки оглянулись, вернулись и тут же отработали все положенное за пять минут.
Уже на улице, прощаясь, узбек спросил:
- Они что лесбиянки?
- Ну да, – ответил я.
- Я так и понял.
В общем спасибо – повидали Париж.

15 апреля 2010г.
Ловим машину, один кричит:
- Едем, брат, куда тебе, брат?
Только сели, он Ирине ветку белой сирени дарит.
- Возьмите, это из моего сада, уже цветет вовсю. Еще мама сажала 30 лет назад, я ей цвести не давал, обрезал сразу, чтобы не обдирали. Теперь высоченная – вот такой ствол. Сейчас в Ташкенте почему-то всюду елки сажают, президент играется в дружбу с Россией, скоро будут березки уговаривать здесь расти. В новых домах вообще нет фруктовых деревьев, только елки. И ладно бы кедры или голубые карельские ели, нет – наша мелкорослая дохлятина. Вот, смотрите: урюк цветет, миндаль, айва – красота. И сирень повсюду распускается, скоро рвать начнут.
В ресторане веточка сирени стояла в бутылке из-под пива, после всю ночь благоухала на тумбочке в спальне.
Сейчас на рассвете – особенно хороша.

21 апреля 2010г, Чистый четверг
Утро. Закончился дождь, мимо моего окна по зеленому весеннему двору прошла школьница, куда-то вперед, целеустремленно и юно.
Проход в ширину окна 2 секунды, не более, прошла, промелькнула.
Быстротечность времени, если бы не она, не было бы в мире нежности.

22 апреля 2010г, Страстная пятница
Не может быть выбора между жизнью и смертью. Ибо выбирающий жизнь, выбирает ее для всех, как Христос на кресте, а выбирающий смерть, выбирает ее для других – Каин, Ирод, Сталин.

25 апреля 2010г.
Воистину – молодцы!
Огромную съемку приезда эвакуированных ленинградцев в Ташкент назначили на 24 апреля в Фергане. Нужно собрать полтыщи изможденных русских типажей.
А 24 апреля – Пасха.
Группа забузила: «Работать в Пасху – обалдели!»
Закудахтали бригадиры массовки: «Где ж в Пасху в Фергане взять пятьсот русских, которые за копейки в 28 градусов жары будут в ватниках и шубах преть на привокзальной площади!?»
Но отменять съемку было поздно – из Ташкентского железнодорожного музея уже выехали два довоенных паровоза и состав теплушек.
Я никогда не работал в Пасху.
И тем более никого не заставлял.
Есть один день, когда мне ну совсем не до кинематографа.
И в этот день…

С утра на завтрак в отеле продюсеры разложили по столам куличи-пасхи-крашеные-яйца.
Потом мы у вокзала распределяли узбекскую массовку и горстку загорелых русских, переодевали съемочную группу – всё же славяне.
В полевых кухнях начал готовиться плов.
Запекло солнце, рассадили людей на площади, разносили воду, уводили детей в тень.
Никто не кричал, все было тихо под синим ферганским небом.
То и дело, отовсюду слышалось:
- Христос Воскресе! Воистину воскресе!
Кричали ослики, блеяли козы, с дальней мечети ныл муэдзин.
И как-то незаметно сняли эту главную по сложности сцену.

25 мая 2010г.
Ирине Адольфовне так много цветов подарили восторженные зрители на концерте в театре Ильхом, что нам просто ставить их некуда. Трехлитровая банка от каймака, казан, пластиковые бутыли с отрезанными горлышками, помойное ведро и даже, простите, хромированный сосуд для сортирного ёршика.
Поскольку он оказался наиболее похожим на вазу, Ирина водрузила в нем главный букет на кухонный стол.
На столе этом аккуратной стопкой разрезки сценария, большая тетрадь дневника, и крохотная записная книжка – мое сокровище. В нее записываются перьевой ручкой «Parker» самые короткие блистательные идеи и вдруг случающиеся стихи. Книжечка копилка, когда она закончится – меня ждет изумительный сюрприз – пиршество замыслов и набросков, творческих импульсов и неожиданных идей – на черный день, когда не будет работы за зарплату. Хотя правильнее назвать этот грядущий день светлым – ведь открою же я тогда мою прекрасную копилку!
Не открою. Никелированный сосуд от сортирного ёршика дал течь. В черной от растекшихся чернил луже плавает записная книжка, каждый листок которой – как засвеченный негатив кинопленки.
Ира расстроилась не меньше моего, утешаем друг друга:
- Ирина, в конце концов, кухонный стол – не место для дневников и записных книжек, надо было мне аккуратнее как-то…
- Угу, – мрачно соглашается Ирина Адольфовна, – зато сортирным банкам для ершей на кухонном столе самое место.
- Ну, это же ваза для цветов!
- Для книжкиной могилки.
И, просушив утюгом каждый пострадавший листок, мы полночи пытаемся как-то восстановить, вычитать в бумажной черноте недавние строчки. Немало удалось восстановить.
Или сочинить заново?

- Саиб! Алё, алё, Саиб! Это Ира и Леша! Саиб! Переходи с узбекского – это Ира и Леша из Москвы! Да, дорогой, это мы! Мы тебя вспоминаем и любим! Всего тебе, всего! Целуем! Пока-пока! Хоп! Хоп! Пока, брат, пока, дорогой!
Мы привезли в Москву узбекское «хоп» – «ладно-хорошо-окей».
- В любое время! Мой дом – ваш дом! Жду Вас!
Саиб прекрасный и добрейший и Саиб может все.
Саиб – простой узбекский Джин.

(Из Ириных заметок)

9 мая 2013г.
Пошли с Ириной к нашим прудам проведать уток. Толпы народу, повсюду мангалы, тут и там кучками на траве пикники:
- Завтра инопланетянам будет много работы.
Инопланетянами Ира называет среднеазиатов, которые всю зиму гребли бесконечный московский снег, потом кололи лед и гнали лужи ручьями к люкам, потом собрали в тысячи черных мешков русский мусор, покрасили газонные решетки, поребрики, заборы, высадили на клумбах тюльпаны и анютины глазки – и наступило лето.
Уток на прудах нет, попрятались от жужжащих моделей кораблей и бросившихся вплавь по-пьяни отважных идиотов.
А вот и паренек-узбечонок идет, в пилотке.
Три года назад в Ташкенте мы праздновали 9 мая у Вики и Димы. Вика – фотограф на нашей картине, это ее замечательные снимки сохранили так много живого и настоящего из нашей ташкентской эпопеи. Фамилия Вики – Боц, потому что ее муж Дима – венгр. Сына их зовут Карл, а белого скотч-терьера – Ганс. Вот такой интернационал. По телеку передавали парад победы, где маршировали представители бывших республик великой страны-победительницы, даже проскакал киргиз на племенном жеребце. Не было только узбеков, президенты в тот момент чего-то не поделили. Было грустно и горько, ведь мы четыре месяца снимаем кино про гостеприимный Ташкент, ставший в страшные годы вторым домом для блокадного Ленинграда.
Мы перешли в сад под окнами с маленьким фонтаном и прудом, где остужалась водка. Выпили за ферганского дедка-снайпера, встреченного на Пасху, как раз когда снимали выгрузку эшелона с блокадниками. Девяностолетний седобородый старик жил у станции, сидел в беседке, пил чай, рядом ходил павлин. Неподалеку в теньке отдыхала его русская старушка-жена. Медсестрой осенью 41-го под Ржевом она вынесла раненого узбека с поля боя. Его каждый год привозили на парад в Москву, он же в войну из винтовки даже самолеты сбивал, на заношенном чапане – ордена. А в этом году не позвали, остался сидеть в Фергане с павлином.

Возвращаемся с Ириной домой, жара в Москве прямо ташкентская – зацвела черемуха, насвистывают щеглы. На детской площадке сидят узбеки, десятка полтора, строят игрушечную железную дорогу; в ближайшей помойке свалено несколько мешков с игрушками – строгая мамаша, видать, проводила ревизию подросшему сынку: паровозы, вагончики, грузовики, танки. Инопланетяне развлекаются: тянут рельсы, перевозят беженцев. Наверное, хотят домой, у арыков посидеть под платанами за достарханом. Но завтра на прудах их ждет большая работа.
А пока – праздник, победили как-никак!