Фонограмма страсти

«Неприятный тип» – это еще ничего. Учитывая, что я уже был «Ментом в гробу», «Красноармейцем с хорьком», «Бандитом с аквариумом», «Ментом с аквариумом», «Мертвым рабом», «Хохлом-придурком», «Хмырем Толиком», не считая Бабя Яги, Лешего, Мухомора и воришки Рулле на детских утренниках.
Еще раз довелось работать с Николаем Лебедевым на картине, которую я определил по жанру как шпионский порно-триллер для детей «Фонограмма страсти». В благодарность, что помог провести московский блок и, прощая, что не смог поехать в экспедицию в Минск, Николай подарил мне роль.
Вот сижу над сценарием, ищу свои сцены, их целых три: в первой героиня открывает дверь кабинета, там за столом какой-то неприятный тип – это я; во второй героиня идет по офису, а за одним из столов сидит неприятный тип – снова я; в третьем эпизоде за столом сидит Сергей Гармаш, а я кладу фотографию:
Гармаш. Это он?
Я. Да.
Вот и вся роль, не забыть бы текст.

Ночь в поезде «Москва-Минск» не спал из-за ушераздирающего дамского храпа: особа, ехавшая в белорусский санаторий, в этом смысле была беспощадна.
Из двух гостиниц на «Ю» – «Юбилейная» и «Юность» – мне предложили, увы, не «Юность». Портье, оформляя документы, поинтересовался:
- И сколько вы собираетесь жить?
Сразу расхотелось оставаться в гостинице.
Администратор отвез меня загород в деревянный домик на берег лесного озера в пансионат «Клёвое» – для не забывших юность юбиляров.

Грим-костюм.
Кто такой «Неприятный тип», дознаватель, что роется в чужих бумагах, ищет сливающего секретную информацию «крота»?
Сбривают режиссерскую бородку, подстригают усики – чтобы тонкие, хлыщёвые, померзей. Прореживают залысины и зализывают остатки волос над аккуратно срезанными височками.
Отутюженные брючки, рубашка цвета спитого неба, тесный пиджачок. Узкие крысиные очки.
Мало, чего-то не хватает.
- Принесите галстук! Не то, не то, ещё, другой… Нет, дайте самый мерзкий, безвкусный, чтобы сразу стошнило. Есть!
Осталось главное – взгляд. Смотрю на себя в зеркало с отвращением, оглядываюсь на гримеров-костюмеров. Те угрюмо умолкают, а через секунду хохочут:
- Да, да – самое то!
Неприятный тип – это тот, кто с отвращением смотрит на всех, и на себя в том числе.
Образ готов.

Двор киностудии, жара. Сидим в актерском вагончике, травим байки. Тянет ветерком из люка в крыше. В разговор влетает оса и медленно жужжит над столом. Девки притихли – че ей надо, этой осе? Я резко и непреклонно командую:
- Марш в люк!
Оса вертикальным взлетом исчезает в люке. Если бы я хоть чуть-чуть подозревал, что так случится, я бы ни за что не был уверен в результате; а коль скоро ни секунды о результате не раздумывал, приказ мой имел силу веры! Гора, пожалуйста, будьте любезны – перейдите в море; уважаемая смоковница, засохните немедля! Вот, пожалуйста.
Через секунду восхищенной паузы раздались не менее восхищенные аплодисменты. Девицы визжали от восторга. Я скромно почесывал воображаемые лавры залаченных вкруг ранней лысины волос.
Когда все ушли, вернулась оса и тихо прозудела:
- Я, конечно, чтоб не позорить поддержала твой блядский цирк, но в следующий раз я вцеплюсь тебе в морду.
Минуте моего страха, слабости и малодушия свидетелей не было.
Хорошо, что осы ценят красивые жесты.

Сверкающее прозрачное утро, серебряное озеро за росистой травой искрит бликами. Проснулся с первой мухой. Ночью в соседнем домике гундорили рыбаки, не спалось, стал очень восприимчив к шумам. В первую ночь шумела тишина, сплетение отвычных ночных звуков: кузнечики в траве, птица на том берегу, блекотание козы, что стучалась о доски загона. Но громче всего молчание звезд, и первая уже полетела кому-то на счастье – вечная игра, никогда не успеешь загадать.
Позвонил сын:
- Папа, закрой один глаз и посмотри на солнце.
На другом берегу озера копошилась съемочная группа – не наша. Я постоял у мостков: дедок тягал окушков, с ним внучка, каждую подсеченную поклевку дед дарил ей.
- Вытягивай рыбку!
Рядом в траве загорала бабушка.
Я довольно долго стоял и смотрел на них.
Потом долго смотрел на киношников.
У кромки воды махал руками и пыхтел пожилой артист, на бревне сидел мальчик, который якобы не хотел купаться. Пожилой артист, кряхтя, но бодро подбежал к мальчику и поволок его к воде, сдергивая майку. Рядом стояли два мужичка с большим белым пенопластом-отражателем, толстая женщина в бейсболке с микрофоном на удочке, еще много мужчин и женщин ходили просто так, а по выложенным в траве рельсам туда-сюда ездила тележка с оператором. В тени куста человек перед монитором говорил:
- Еще, дублик, Юрий Владимирович!
И хвалил мальчика:
- Хорошо, сейчас также, внимание!
И пожилой артист Юрий Владимирович снова тащил сопротивляющегося мальчика к воде.
Я смотрел на них в большом недоумении – неужели это моя профессия, моя жизнь?
Стало грустно, а потом сразу хорошо от мысли, что я всего лишь на прогулке, что могу вот так постоять, а потом уйти в любую минуту. Ко мне подошел какой-то мужичок, и ни с того ни с сего сказал:
- Скоро солнечное затмение, через полчаса.
И снова отошел.
Как неожиданно, сын позвонил:
- Папа, закрой один глаз и посмотри на солнце.
Я посмотрел. После первого момента ослепления, разглядел, что диск на круглую четверть сверху перекрыт луной. Женя только что вернулся из лагеря, я не понял, из какого, сидит в городе, и вот решил позвонить отцу по столь значительному поводу, приятно.
Полночи гундорили рыбаки, я проснулся и вышел из домика. К серебру росы, сверкающему озеру и прозрачному утру, добавился еще один блестящий предмет: у ограды ржавый мангал весь заткан сверкающей на солнце паутиной.
Август.
Я лето прожил бы иначе,
горит как шапка на воре
год, стертый суетой собачьей.
Не так мечталось в январе…

Скамья на террасе загородного пансионата, стол, берег озера, раннее утро. Приезжает Артем на микрике, и мы мчимся на съемку.
Из гримерки выходит Сергей Гармаш.
- Здравствуйте, я Леша Злобин, играю дознавателя с одной репликой: говорю «Да». Я уже неделю учу текст.
- Это у вас юмор такой?
- Да.
- Понял.
И Гармаш идет в павильон. Он показался мне неприятным, я сам себе – полным кретином.
А через полчаса в павильоне режиссер здоровается:
- Мы тебе текст прибавили, вот реплика: «Есть такая штука – крысоловка, – когда она захлопывается, ломает крысе хребет».
Я ошалел, даже не могу сообразить, в какой пропорции умножился мой текст. Спасибо Гармашу. А позже, когда взялись репетировать, он уже полностью сцену в диалог перевел, причем в довольно напряженный.
- Коля, – говорит артист режиссеру, – я большой начальник, разведчик и прочее, но этот гад, тычет в меня, – на ход вперед играет, все время на ход вперед.
Я старался дышать ровно, веселая задача – обыграть Гармаша!
Он заразительный, точный, очень ищущий и не безразличный. Коля все наклоняется, шепчет какие-то «состояния», но я слушаю партнера.
Не знаю, сыграл я своего гада или нет – они хвалили. А когда не хвалят? Особенно хвалят, когда не получается и безнадежно; потому – поди пойми.
- Не очень мягко Сергей Леонидович? Коля?
- Да, нет, по-моему хорошо, – сказал Коля, думая уже о следующем кадре.
- Тебе бы печки закрывать в Бухенвальде – такой мерзавец вышел, – сказал Сергей Гармаш.
Ну что ж, значит, получился негодяй.
А утром уже «Белорусский» вокзал.
Ранние астры, иду домой с букетиком.
Иришка долго смеялась моим гадким ролевым усикам.