Учитель и ученик

Памяти Романа Федотова-Вецнера
 
6-7 мая 2016 г.
Пришло сообщение из Германии: Роман Федотов скончался, сразу после своего дня рождения. Он называл моего отца Учителем. Оба трудились на Ленинградском Телевидении. Совместная работа — спектакль «Ричард II» в 1991 году. Еще в студенческие годы отец работал над этой пьесой, потом разбирал её с учениками — среди них был Роман Федотов.

Как-то встретил его на Ленфильме, Роман рассказал, как один из папиных студентов по пьяни признался, что стучал на Евгения Павловича. На следующий день этот парень ушел с курса. С совестью оказался. В рассказе Романа я слышал, как студенты любили отца. Для скольких же людей он стал учителем… Мягкости, юмора, фантазии, творчества. Терпения.

Последнюю работу они делали вместе — шекспировскую хронику. Вместе снимались в сатирической комедии «Осечка» — розыгрыш о реконструкции взятия Зимнего к юбилею октябрьского переворота. Роман играл большую роль — режиссера этой вампуки, а отец — маленький эпизод, капитана крейсера «Аврора», его арестовывают матросы, но он так боится «играть врага», что, будучи арестованным, скандирует лозунги во славу КПСС.
Роман навещал отца в его последний день рождения.
Позже он стал преподавать в Германии, вскоре уехал насовсем. Созванивались, звал в гости, если окажусь рядом.
Но встретились в Питере, это был его последний приезд.
Я вручил ему «Хлеб удержания» — на обложке имена авторов: Евгений Злобин, Алексей Злобин.
Незадолго до этого был телефонный разговор:
— Ты издал книгу об отце, Алёша?
— Да, Роман Романович.
— А почему я не принял в этом участия?
Я смутился, он переспросил:
— Почему?
— Роман, эта книга — его дневники, а не воспоминания о нем.
— Понял. Надеюсь прочитать.
Было неловко, я будто не ответил заданный учителем урок.
Мы встретились у Телецентра, где Роман уже давно не работал, пошли в ближайшее кафе. Роман Романович неспешно перелистывал книжку, страницу за страницей, я заказал второй кофе.
— Лёша, а в чем сверхзадача книги?
И тут я завис, ссутулившись, как этот школьный вопрос — сверхзадача? Отец не раз пытал меня малопонятным режиссерским термином. Затрещали мозги в попытке вспомнить, а что же такое сверхзадача, о которой я ни разу не подумал, собирая книгу по его дневникам, начиная с предисловия Алексея Германа: «Все должно было получиться у блестящего и всегда веселого моего однокурсника Жени Злобина. Мне он казался наиболее способным из нас. И я так и не понимаю, почему из Жени не вышел лидер», а дальше страницы тревог, печалей, нереализованности, преодоления страданий исключительно ранимого и бесконечно сопереживающего всему человека — режиссера, актера, педагога.
— Так в чем сверхзадача, Лёша? Двумя словами.
— Он состоялся.
— Верно.
Я робел произнести это слово — попаду ли, сработает ли? Ведь «Хлеб удержания» по сути — дневник неудачника. Но это мой отец, и в минуту встречи с его учеником нужно было решиться на главное определение в этом вопросе. Как и сам Роман Романович однажды в тревожную минуту не знал, сработает ли сказанное слово.
Они жили в Купчино, довольно хмуром и небезопасном районе Ленинграда, Роман подобрал на улице брошенную собаку — белую догиню. Однажды на вечерней прогулке их обступила компания гопников, требовали денег. Собака прижалась к Роману, поджав хвост. Он не знал, как она воспитана, проходила ли дрессировку, и сказанное слово могло тут же привести к катастрофе. Но Роман это слово произнес, вернее шепнул:
— Фас!
И огромная белая мощь с рыком бросилась на главаря гопников, сбила его с ног, остальные дали деру.
Роман Романович не допил свой кофе, я закурил.
— А я бросил, сердце. Как у тебя с работой?
Заплелся разговор о театре и кино. Роман рассказывал о своем преподавании, я заслушивался: во-первых, невероятно интересно беседовать с умным и наблюдательным человеком, во-вторых — родное: до дрожи близкая интонация, манера речи, жесты — все, без чего я уже сколько лет сиротствую.
— А с Германом тебе как работалось?
О, хлебом не корми — закрутилась моя кинолента, срываясь в штопор монолога.
И вдруг Роман Романович сказал:
— Невероятно, как ты похож на Женю!
Пауза. Продолжение диалога в молчании — с незримо присутствующим для обоих третьим собеседником. Он впервые при мне назвал его так — не учитель, не Евгений Павлович — Женя. И стало тепло-тепло.
Роман был самым старшим учеником отца: я поразился, узнав о разнице в возрасте — всего семь лет, в ретроспективном взгляде — ничтожный срок.
А потом он рассказал о встрече со своим отцом, которого не видел никогда.
Нужно было ехать на Украину — собирать документы для эмиграции в Германию.
Отец — немецкий еврей, убитый при Сталине, сына увидеть не успел. Сам Роман Романович в детстве побывал в фашистском концлагере.
С большим трудом удалось найти необходимые бумаги, хотя убийство отца было до сих пор не раскрыто, осталась формулировка «погиб при исполнении служебных обязанностей». Дело было тщательно засекречено, потом уничтожено. Даже могилы не осталось — на месте бывшего кладбища построили цементный завод.
Роман постоял у заводской стены, помянул отца и поехал домой.
Ночью в купе поезда постучался проводник:
— Закройте двери, привяжите ручки полотенцами и не выходите до Киева — будут «гости», я сам запрусь и ничем помочь не смогу.
Так проводники предупреждали о регулярных грабежах на этом участке дороги.
Роман закрыл купе на все замки, привязал к ручке полотенце и закрепил за стояк.
Не спалось, ждал гостей.
Фонарь, темнота, фонарь — размеренно и тревожно — сам не заметил, как уснул.
Проснулся, почувствовав, что кто-то стоит в купе.
Открыл глаза, ощущая, как прошибает холодный пот.
У побледневшего рассветного окна спиной к нему стоял мужчина в белой рубашке с расстегнутым воротом.
Роман вздрогнул и произнес:
— Папа!
Мужчина обернулся, наклонился к Роману и погладил его по щеке:
— Я доволен тобой, сынок, ты все сделал правильно.
Улыбнулся и исчез.
Рядом мирно спали попутчики.
А Роман долго не отнимал ладонь от лица, удерживая остывающее тепло слез.
Больше мы не виделись с Романом Романовичем.
Но чего я не понял тогда, и в чем урок?
— Ты издал книгу об отце, Алёша?
— Да, Роман Романович.
— А почему я не принял в этом участия?
Я смутился.
— Роман, эта книга — не воспоминания…
Но если бы сегодня, в его день рождения и накануне дня его смерти, я держал в руках хотя бы записку, или открыл в этой книге страницу, где написано учеником об учителе, близким другом — о моем отце… я был бы, наверное, счастливее.
Простите, дорогой учитель — светлая Вам память.