Мгновение в жизни другого

Театральный институт на Моховой мы называли школой, ежедневные долгие часы режиссёрского мастерства — уроками, ведущих педагогов — мастерами, по традиции, пошедшей ещё от Мейерхольда. 
— Куда идешь?
— В школу на урок!
Шутливый ответ снижал ложный пафос отношения к профессии избранных, кем в глубине души мы себя считали. А я — особенно, потому что главной школой режиссуры был для меня мой отец — театральный педагог и режиссёр Евгений Павлович Злобин.
К моему выбору профессии он относился иронично и ревностно, режиссура — не династийная профессия, она требует редкого соответствия уникальных качеств и исключительной трудоспособности, режиссёр — это повседневно и навсегда, это выбор пути и образа жизни, мировоззрения, видения и слышания всего, как действия, как непрерывного проживания драмы, режиссёр всё время в работе, и когда спит — тоже. Луиса Бунюэля спросили: «Повторись ваша жизнь, как бы вы ее провели? — Я бы спал по двадцать два часа в сутки, потому что лучшие свои фильмы я увидел во сне!» И мне посчастливилось с ранних, сколько себя помню, лет наблюдать режиссёра в жизни: в играх со мной, в бесконечном чтении стихов, знании музыки, живописи, архитектуры, в прогулках по городу, где встреча с каждым домом становилась историей, сюжетом, спектаклем, в общении с любым встреченным человеком, в том, как он готовил еду, как из всего устраивал праздник. 
Однажды, возвращаясь из школы, я подобрал в подъезде котенка, принес домой, мама еще не вернулась с работы, отец посмотрел на бурый хвостатый комочек:
— Лёша, нам надо придумать легенду для Ани, женщинам важны легенды!
Поворот ключа в замке, открывается дверь, и Анна Анатольевна замирает на пороге.
— Анечка, представляешь, Лёша спешит из школы по обледенелой дороге, фонари тревожно болтаются на ветру, вдруг он слышит слабый отчаянный писк, бросается к сугробу, разгребает снег, он, кстати, опять потерял варежки, и заледеневшей рукой вытаскивает маленький пищащий комочек — вот он, знакомься! 
Из дальней комнаты выбежал черный королевский пудель Патрик, лизнул малыша и радостно залаял. Легенда сработала, спектакль удался, весь вечер мама обзванивала учеников и коллег в поисках пристанища уже легендарному питомцу.
Один из первых уроков режиссуры на Моховой был посвящен истории МХАТ, каждому поручили сделать доклад. Утром перед выходом в институт я бросился к книжным полкам: Акимов, Мейерхольд, Таиров, Питер Брук, Товстоногов, Брехт, Вахтангов, Жан Вилар, Эфрос, Морис Бежар, Стреллер, Лобанов, Завадский, Попов, Станиславский…
— Лёша, что ты ищешь?
— Что-нибудь про МХАТ, папа, посоветуй…
— Позвольте уточнить, гениальный молодой человек, вы намереваетесь за полчаса в метро подготовить доклад о грандиозном детище Станиславского и Немировича-Данченко? Неплохо для начала блистательной режиссёрской карьеры, поздравляю!
Оскорблённый насмешкой отца, сдерживая гневные слезы, я выпалил:
— Почему ты такой злой!
Евгений Павлович развернулся и ушел на кухню, разговор окончен, примерно на год — это был жестокий урок.
— Дорогая малютка, — или, — милый юноша, не надо мне совать драный листок, где, как курица лапой, вы запечатлели свое выдающееся дарование в области разбора сцены, извольте распечатать на машинке и вручить педагогу внятно изложенный текст! Покидая родительский дом или квартиру любовницы, вы, помимо пары носков и зубной щетки должны забрать печатную машинку — из уважения к профессии!
Отец часто цитировал эту фразу своего учителя Александра Александровича Музиля. В доме без конца стучала печатная машинка, я вырос под это энергичное стаккато: телевизионные заявки, конспекты, сценарии, письма к ученикам, режиссёрские экспликации. Многое из этого собственноручно переплеталось и аккуратными томами вставало на рабочую полку отца.
На третьем курсе мы сдавали экзамен по сценической речи, задание было сложное: каждый из студентов берет одну из сцен «Бориса Годунова» и читает наизусть в режиме режиссёрского показа — как бы являя предполагаемым артистам свое видение и решение сцены. Наш педагог Елена Игоревна Чёрная добивалась от нас внятной непрерывности режиссерской мысли, одновременного актерского проживания с четким переключением из персонажа в персонаж, и в то же время «стояния над схваткой» — волевого раскрытия драматического действия. Отец тогда пришел на экзамен, высоко оценил идею этой работы и, впервые, похвалил меня:
— Молодец, Лёша, ты справился.
Мы спускались по винтовой лестнице ЛГИТМиКа, шли узким коридором мимо ректората, у парадной лестницы отец остановился:
— Вот послушай, я помню, как по этим ступеням нервно взбегает Борис Вольфович Зон, как тяжело поднимается Елизавета Тиме — ее под руки ведут ученики, как стремительно и собранно, взглянув на часы спешит на занятие Александр Музиль, а вот легко и артистично, будто танцуя — взлетает красивый и элегантный Леонид Фёдорович Макарьев — знаменитые педагоги, каждый — школа, глава в театральной истории, и вот теперь по мрамору этой лестницы стремитесь в режиссуру вы.
Это была передача эстафеты, в альма-матер на Моховой отец пришел тогда в последний раз.

— Алексей Евгеньевич! А вдруг завтра — 25.8 — у Вас будет мгновение со мной повидаться. Я бы хотел подарить Вам двухтомник Леонида Федоровича Макарьева. Буду я с 12:30 в Доме актера (Невский, 86) либо в библиотеке, либо в читальном зале, либо в бытовом отделе у Любовь Семеновны. Вернее, буду и там, и там, и там, только в разные часы-минутки. Книги захвачу с собой. Предполагаю пробыть в Доме актера три часа точно, а дальше загадывать не берусь, так как не могу знать, сколько времени у меня уйдет на каждое из задуманных дел. Пишите мне о завтрашнем дне, о встрече. Если будет Вам неудобно, то сумеем сыскать и другой день. С дружеским приветом. ЮВ

Леонид Фёдорович Макарьев, выдающийся театральный режиссёр и педагог, писатель и драматург, сооснователь ленинградского ТЮЗа, славен не только созданием театра для детей, в основе которого был разработан уникальный педагогический метод, не только своими учениками, среди них Сергей Юрский, Игорь Горбачев, Ольга Волкова, Ирина Соколова, Дмитрий Барков, Анатолий Шведерский, Михаил Боярский и многие другие блистательные имена, еще Леонид Фёдорович оставил обширное педагогическое и литературное наследие, его ученик, замечательный преподаватель сценической речи, Юрий Андреевич Васильев в память о мастере собрал и издал двухтомный фолиант «Театр. Творчество. Судьба».
Мне посчастливилось получить экземпляр этого грандиозного труда в подарок из рук Юрия Андреевича:
— Алексей, там упоминается о вашем отце, Евгении Павловиче Злобине.
В Доме Актера на Невском проспекте мы обменялись трудами, посвященными тем, кто нам несказанно дорог — нашим учителям: Юрий Андреевич вручил мне двухтомник Леонида Фёдоровича, а я ему «Хлеб удержания» — дневники Евгения Злобина и «Яблоко от яблони» — об Алексее Германе и Петре Фоменко, эти книги — моё отечество.

Из книги «Л.Ф. Макарьев. Театр. Творчество. Судьба»:

Еще сделать «мышеловку», сцену с актерами, две—три сцены, и — спектакль можно будет продолжать как дипломный. У нас есть, есть на курсе Гамлет! Разве это не радость?!
На «спектакле» присутствовали четыре студента с разных курсов режиссерского факультета. Я предложил им высказаться! 
Женя Злобин* сказал:
— Меня взволновал спектакль. Я все понимал. А когда я смотрел спектакль Охлопкова, я многого не понимал. Здесь была мысль. И очень важное, о чем я думал: мы, будущие режиссеры, учимся понимать, что актер — главное. Но часто мы не умеем (или нам не хочется) поверить актеру и навязываем ему свое собственное. А сегодня я увидел, что студенты—актеры сами, без помощи режиссера—педагога, могут сделать многое, чего никак, казалось бы, и нельзя было ожидать. И четко прочерченная мысль, и мизансцены, и продуманное, очень скупое, но убедительное оформление. И свет. Организация всего спектакля. Я получил настоящее наслаждение. Больше всего мне понравился диалог (вернее, сцена) с матерью, сцена с королем и частично диалог с Полонием. Менее убедителен был монолог «Быть или не быть». Агафонов — молодец. Выпадала из диалога Протопопова—Королева. Но и она была в строгой форме роли. В работе чувствуется общая культура и то, что называется обученностью. Видна школа.
Об этом же говорили и другие «режиссеры». С. Юрский, поддержав Женю [Злобина].

В прекрасно откомментрованном Юрием Андреевичем Васильевым двухтомнике дана сноска:
*Евгений Павлович Злобин (1928 — 1997) — актер, режиссер, театральный педагог; по окончании в 1949 г. Свердловского театрального училища два года работал актером Свердловского ТЮЗа, а затем в течение трех лет выступал на сцене Свердловского музыкально-драматического театра, в 1955-1960 гг. был студентом реж. курса А.А. Музиля в ЛГИТИ, в 1963-1965 гг. учился в аспирантуре ЛГИТМиКа. Работал режиссером Ленинградского телевидения; возглавлял студию при Народном театре в Выборгском Дворце культуры Ленинграда; преподавал на каф. Драматического искусства и на каф.режиссуры телевидения ЛГИТМиКа в 1965-1973 и в 1980-1993 гг. В 2012 г. вышла книга Евгения Злобина и Алексея Злобина «Хлеб удержания» (СПБ.: Чистый лист, 2012).

Стаккато печатной машинки. Помимо тридцати тетрадей дневников — десятки переплетенных листов машинописи — его рабочие тетради. Пушкин назвал бы их «собраньем пестрых глав», а французский балетмейстер Морис Бежар — «Мгновением в жизни другого» — одна из моих любимых книг в библиотеке отца.