Пётр Брандт

Мы встречались на питерских улицах, захаживали в кафе или просто шлялись. В одной из новелл Пётр Львович называет такого персонажа "уличным приятелем". Так было, пока мы жили в одном городе, и встречи не вызывали удивления - тогда со многими я часто случайно встречался на перекрестках Питера, а когда уехал в Москву и возвращался в Питер навещать маму, лёгкие пересечения случались всё реже, но с Петей мы встречались непременно.
Не помню больших разговоров - а они были, но помню гранитную крепость мысли, выверенность фраз:
- Старик, если в тесноте сердца не можешь решить, как поступить - положись на Богородицу, просто поручись ей.
Это на Сенной. Откуда в тот момент Пётр знал, что меня что-то теснит и что я не могу решить?
Или когда я репетировал "Игроков" Гоголя, подсказанных Николаем Рудиком, они с Петром вместе работали кровельщиками, Коля заразил меня темой: "Можно быть великим игроком и великим артистом, но если ты играешь с бандитами - итог предрешен, потому что они играют не по правилам"; мы шли с Петром по Невскому:
- Старик, в театральной постановке все решает рок, рок - тема театра!
И отрывок из "Игроков" обрел метафизический объем.
У Пети есть такин стихи:
В МАГАЗИНЕ «СТАРОЙ КНИГИ»
Лучи полуденного солнца
сквозь задымленное оконце
и полувыцветший витраж
полуподвала осветили
в уютном, старомодном стиле
в углу устроенный стеллаж.
В белую ночь под утро мы брели из мастерской Наташи Клёминой от Таврического сада к Фонтанке. У Пантелеймоновской церкви Пётр остановился передохнуть:
- Старик, сколько городов я видел, но каждый, как витраж - не открывается, пока не заглянет в него солнце Бога, и ты вдруг увидишь Его замысел.
Под впечатлением от этого прекрасного образа мы вышли к мосту через Фонтанку и напротив ресторана "Ресторан" принялись ловить попутку - Петру Львовичу, у меня в кармане шуршал последний червонец, самому предстояло идти пешком. У ресторана припаркована роскошная серебристая тачка, это я увидел, потому что первый утренний луч брызнул на нее, и тут из дверей вышли три обалденные девахи:
- Барышни, а не подбросите поэта до Сенной?
- Не вопрос! - путаны с любопытством посмотрели на нас, видимо прикидывая, кто из двоих поэт.
Радостный Петя пошел к ним, а я крикнул:
- Девочки, возьмите червонец!
Петр Львович обернулся и, широко улыбнувшись сказал:
- Старик, твой червонец их не спасет!
И в этот момент недолго отсутствовавшее солнце вошло в город: засверкали шпили, стекла, вода в реке - по набережной Фонтанки усвистала серебряная коробчонка с моим уличным приятелем.
Вот продолжение стихотворения:
Кто был до нас, кто нам вослед
пройдет в борении упорном
звеном цепи нерукотворным
сквозь искусы грядущих лет?
При всех грехах мы все же часть
неоскверненного пространства
бессрочности и постоянства,
не угодившего во власть
природы, зыбкой и неверной,
изменчивой и лицемерной,
не оставляющих следов
людских воззрений и судов.
Мы капля водного потока,
что от далекого истока
неведомо куда рекой
влеком неведомо откуда.
Мы образ явленного чуда
судьбы, неведомо какой.
Мы буква записи ученой.
Мы камень улицы, мощенной
нечеловеческой рукой.

Пётр был камнем и строителем небесного града-витража.
Эту строчку я продиктовал Ирине, и она записала "града-ветража" - возможно, она подумала про город-ветер.

31.12.25
Год заканчивается отпеванием Пети Брандта. Он удивительно красив, с очень строгими и выразительными чертами лица – впервые видел его таким серьезным, впервые – на богослужении, его, кровельщика и поэта, человека поднебесной профессии и небесного же призвания.
Когда из гроба извлекли цветы, лепесток белой хризантемы перышком упал на лацкан темного пиджака – значок ангела, и хотелось, чтобы дольше не накрывали простыней лицо, такое красивое и строгое, не сыпали песок на покров, не закрывали крышкой – все хотелось услышать слово от этого Петра, которого прежде я никогда не встречал, и который, видимо, всегда сопровождал Петю Брандта в его блужданиях по питерским перекресткам.

15.3.26
МЫ ПРИШЛИ К ПОЭТУ В ГОСТИ
Петр Львович никогда не ел на кухне, но на столе у окна три чашки: две черных на белых блюдцах и одна белая на черном, за ними две круглых коробки от куличей, и выше на подоконнике книжка с надписью на обложке "Пасхальная радость". Эта композиция, наверное, символизирует Троицу и предстоящих Авраама и Сару. На балконе устроена часовня, где мы пропели литию памяти Петра: белые стены, большой кованый подсвечник с лампадой, иконы и много солнца; высокий порог балконной двери разделяет жилище и домовый храм. После литии кто Грецию вспоминал, кто Иерусалим, но точно будто к Средиземному спутешествовали. Рядом с картиной Наталии Клёминой «Никольский собор, ранняя весна» карта Парижа – как у моего отца. И очень трогательная миниатюра Зинона: Филарет благословляет Пушкина. Я поначалу подумал – это царь Давид с псалтырью в руках, но что-то прическа странная и бакенбарды несколько неожиданны, пригляделся – Пушкин с лирой, а на обороте надпись «Миниатюра из жития святого Филарета московского», похоже на название книги Барро «Мгновение в жизни другого». На письменном столе у Петра Львовича раскрытое Евангелие с веревочкой-закладкой на 20-й главе Иоанна – о встрече Марии Магдалины с Христом у пещеры воскресения – моя любимая глава, страницы запылены, Пётр не закрывал книгу. Мы разместились на диване и стульях у невысокого стола с пирогами, сыром и вином, «Давайте прочтем молитву, - сказал Максим Якубсон, - где здесь красный угол?» А красный угол везде – повсюду иконы. Николай Беляк рассказал: Пётр в начале девяностых привез ему из Иерусалима свечу от Гроба Господня, и с этой свечой Николай пошел к Собчаку, чтоб тот решился стать градоначальником, и Петербургу было возвращено его имя – от свечи Петра Брандта.
Такой солнечный светлый дом, спасибо Пётр Львович, за встречу.